Marina Korinevskaja: Savi vaikai

 Marina Korinevskaja,

Klaipėdos nevalstybinės specialiosios pagrindinės mokyklos „Svetliačiok“ direktoriaus pavaduotoja ugdymui

Savi vaikai
 
– Žaiskime šeimą.
– Žaiskime! Aš būsiu mama!
Prisiminkime ikimokyklinį amžių ir vaikystę pradinės mokyklos laikais – mums, mergaitėms, smagesnio ir populiaresnio žaidimo nebuvo. „Gyva“ dukra – tai ne lėlė, su ja galima realiai išbandyti tikrąsias šeimines auklėjimo priemones.
Tais rožiniais laikais aš įsivaizduodavau, kaip užaugusi ištekėsiu, ir, žinoma, turėsiu vaikų – berniuką ir mergaitę. Aš rinkdavau jiems vardus ir svajodavau, kaip mes eisime pasivaikščioti susikibę už rankų, ir kad aš būsiu labai labai gera ir nuostabi mama. Kaip gi kitaip? Ar gali būti kitaip?
Pasirodo,  kitaip būti gali. Ir ne kam nors, o būtent man. Parinktų vardų taip ir neprireikė. Prireikė viso kito. Ypač tada, kai pradėjau dirbti vaikų darželyje.
Perprasti vaikų Pasaulį aš pradėjau nuo jauniausiųjų lopšelinukų grupės, kurią lankė vienerių–dvejų metų mažyliai. Tai buvo paties svarbiausio mano gyvenime universiteto tikrasis pirmas kursas, kuriame aš iki šiol mokausi susižavėjusi.
Man 18 metų, patirties – nulis, pasitikėjimo – lašeliu daugiau. Pagyvenusi auklytė, paniurusi ir gruboka, manęs nepriima. Jai aš – tik pacankė (vaikiščias – red.), nuo to – dar nejaukiau. Aplink ropoja, mažais žingsneliais tipena, bėginėja tokie stebuklėliai, kad viską pasaulyje pamiršti, kai stebi juokingas jų grimasas ir linksmus poelgius. Yra mielų žavių mažylių, yra kaprizingų piktukų, yra itin atvirų ir nuoširdžių, bet yra ir slapukų, pasiruošusių krėsti neįtikėtinas išdaigas, ir visi aliai vienas – įdomūs! (…)
Mūsų vyriausiųjų lopšelinukų grupėje buvo simpatiškas ir labai liūdnas berniukas Ženia. Jis buvo visų numylėtinis – gero ramaus būdo, protingas, iš kitų bendraamžių išsiskyrė gerai išvystytais kalbiniais gebėjimais, buvo paklusnus, tiesiog nuolankiai paklusnus. Putliais skruostukais. Mano kolegė dažnai juokaudavo: „Tik pažiūrėk: tikras žiurkėnas!“ Po kurio laiko berniukas į klausimą, kuo jis vardu, atsakydavo: „Ženia Žiurkėnas“. Visi nepiktai juokdavosi. Tačiau pats Ženia retai šypsodavosi ir beveik visada klaidžiodavo vienas. Po vakarienės jis nenuleisdavo akių nuo rūbinėlės durų, kurios atsidarydavo kas penkias minutes, įleisdamos kurio nors vaiko besišypsančius mamą, močiutę ar tėtį. Vaikai atsisveikindavo ir patekdavo į švelnius mamos ar tėčio glėbius. Visi – išskyrus Ženią Žiurkėną.
Ach, jau geriau nematyti tų akių… Vis dėlto ne, geriau jau visiems pamatyti, pajausti ir įsiminti tą virpančią vilties kibirkštį, tą nusivylimą, su kuriuo Ženios akys palydėdavo kiekvieną vaiką, išeinantį NAMO. Kai Ženios tėtis plaukiojo jūroje, Ženios mama palikdavo jį darželyje paromis. Jį pasiimdavo tik trečiadieniais ir penktadieniais. Labai dažnai mes vieni pasilikdavome tamsiame tyliame pastate – aš, Ženia ir sargas. Net ir man būdavo nejauku.
Ženia verkdavo labai tyliai. Įskaudintas jis suspausdavo lūpytes, ašaros riedėjo putliais žandukais. Akys lyg pamesto šunyčio. Man norėjosi verkti kartu su juo iš gailesčio jam ir iš gailesčio sau. „Na kodėl, kodėl jis ne mano!“ – su nusivylimu galvodavau aš, sūpuodama jį ant savo kelių, dainuodama savo vaikystės lopšines, bučiuodama jo liūdną mielą veidelį. Kartą rudenį aš nusprendžiau nakčiai paimti Ženią namo.
Kai mano mama pamatė ploną jo kepurėlę, nuogą kakliuką, marškinėlius su išplėšta viršutine saga, paslėptus nuo šalčio striukės kišenėlėse kumštelius, ji atsiduso: „O Dieve!“ ir užsidengė rankomis veidą. Mes kartu pavakarieniavome, aš prieš miegą išmaudžiau Ženią ir mes atsigulėme kartu į lovą, pasiėmę pasakų knygą. O mano mama tuo metu išsitraukė virbalus ir siūlų. Ryte mes prabudome jūroje. „Bures“ reikėjo skubiai skalbti, tačiau Ženios laukė šiltos vilnonės pirštinės ir šalikėlis.
Iš štai atėjo penktadienis. Šiandien pasiims visus! Ženia tai žino, jis gyvesnis, žaidžia su vaikais, kalbasi. Jo mama ateina vėliausiai. Nei šypsenos, nei klausimo, tik sausas „Sveiki“. „Mama!“ – atsiveria Ženios akys, siela ir širdis, jis atbėga prie mamos, apkabina jos kojas, iš visų jėgų prisispaudžia prie jos. Atsakoma trumpai ir aštriai: „Renkis! Greitai!“ Nei apkabinimo, nei bučinio. Aš sustingstu. Bet Ženia laimingas, jis labai skuba užsivilkti nunešiotą striukę, kurią jau seniai išaugo, ir apsiauti batus, kad tik greičiau išeitų NAMO SU MAMA. Naujos pirštinaitės ir šalikėlis dega lyg žibintukai. Mama jų nepastebėjo, arba tik apsimetė, kad nepastebėjo. Ji niekada nieko neklausinėjo.
Nuo to laiko aš kiekvieną savo pamainos vakarą vesdavausi Ženią į namus. Ar man pavyko nors kiek sušildyti šio vaikelio sielą? Aš visą laiką stengiausi įžvelgti jo akyse pasitenkinimo arba džiaugsmo kibirkštį, tačiau jis nesiliovė gyvenęs savo kiautelyje. Ženia priimdavo meilę, bet neatsakydavo į ją. Tai vienintelis vaikas, kurio šypsenos aš negaliu prisiminti. Jis tiesiog negalėjo išdalyti savęs – mintimis ir jausmais jis nuolatos buvo su savo mylima mama. Jis taupė savo šypseną jai.
Ačiū, mano berniuk, už tai, kad buvai mano gyvenime…
Vėliau buvo keturmečiai ir penkiamečiai, priešmokyklinukai ir pirmokėliai. Pasitaikydavo visko. Kiek buvo klausimų ir problemų, tiek buvo pamokų ir atsakymų. Kartais pykdavomės ir verkdavome, bet dažniausiai stebėdavomės, juokėmės ir linksminomės. O kiek žaidimų žaidėme!..
Aš jau seniai nedirbu darželyje, dabar mano namai – tai mokykla „Svetliačiok“, kurioje mokosi visomis prasmėmis ypatingi vaikai. Kažin ar pagal mano išgales tiktų ši ypatinga veikla, jei nebūčiau patyrusi pedagoginės ikimokyklinio amžiaus abėcėlės.
Su vaikais būna sudėtinga, bet nuobodu – niekada!
Vaikai klausia:
– Marina Anatoljevna, o kada jūs dirbsite dvi pamainas?
Suaugusieji klausia:
– Ar Jūs turite vaiką?
– Ne, aš vaiko neturiu. Aš turiu vaikų. Daug. Ir visi savi, nes aš dirbu antrąja mama.
 СВОИ ДЕТИ

– А давай играть в дочки-матери?
– Давай! Чур, я мама!
Вспомните дошкольное и младшее школьное детство – не было для нас, девчонок, игры популярней и любимей. «Живая» дочка это тебе не кукла, на ней по-настоящему можно испробовать семейные воспитательные приемы.
Еще в те розовые времена я представляла, как вырасту и выйду замуж, и у меня, конечно, будут дети – мальчик и девочка. Я придумывала им имена и мечтала, как мы будем гулять, держась за руки, и я буду очень-очень доброй, замечательной мамой. А как же иначе? Разве может быть по-другому?

Оказалось, очень даже может. И не у кого-нибудь, а именно у меня. Задуманные имена так и не пригодились. А все остальное очень даже пригодилось. Особенно, когда я пошла работать в детский сад.

Осваивать Детский Мир я начала с младшей ясельной группы, где обитали малыши от года до двух лет. Это был настоящий первый курс самого главного в моей жизни университета, в котором я с упоением учусь до сих пор.

Мне 18 лет, опыта ноль, уверенности на капельку больше. Пожилая нянечка, хмурая и грубоватая, меня не воспринимает. Я для нее пацанка, от этого еще неуютнее. Но вокруг ползают, семенят, бегают такие чудики, что забываешь обо всем на свете, наблюдая за их смешными гримасами и потешными выходками. Есть милые очаровашки и есть капризули-врединки, есть очевидные, а есть и невероятные, но все-все-все до одного такие интересные!

Ясельная страна – это много островков в большом море. Там много воды в виде различных жидкостей. Такой уж мокрый возраст. Учитесь плавать, молодые девочки, если собираетесь поработать в этой стране, чтобы успешно сдать экзамен на три «С» – слюни, сопли, слезы. Поток самой обильной жидкости этого возраста вам уже не грозит, от наводнения спасут памперсы. А мы в те незапамятные времена меняли колготки по десять раз в день. Но не очень-то расслабляйтесь: сопли бывают такими зелеными и тягучими, что не вытянешь, а памперс на нос, слава богу, еще не придумали. Моя нянька с каким-то остервенением трясла эти сопливые носики, заставляя малыша высморкаться. «Фу, какая гадость!» – брезгливо морщилась она, выбрасывая липкие зеленые салфетки, как будто у нее самой в детстве сопли были кисельно-голубыми и пахли «Шанелью №5».

Я виновато смотрела на несчастную рожицу, и сердце мое сжималось, но возмутиться вслух я еще не осмеливалась. Сейчас, вспоминая этих суровых нянек, которых на пушечный выстрел к детям нельзя было подпускать, я думаю о том, что должна сказать им спасибо. Я получила вместе с детьми столько оплеух от них (у вас никогда не горели щеки после того, как на ваших глазах ударили малыша?), что выработала рефлекс – безоговорочно быть на стороне ребенка.  

Мы одевали детишек на прогулку, когда нянька вдруг сморщилась и повела носом: «От кого это воняет?». «Это не я! И не я!..» – замигали вокруг испуганные глазенки. Виновник был обнаружен быстро, и няня превзошла саму себя. «Ах ты паразита кусок, я тебе сейчас!» – она почти зашвырнула ребенка в ванну, сорвала с него штанишки и со всей силы звонко шлепнула по сжавшейся от страха попке. Малыш затрясся, зашелся криком так, что у него перехватило дыхание, посинели губы. А нянька уже схватила шланг душа и включила воду. Мальчишка заорал еще громче. У нас же нет горячей воды! – вдруг осенило меня и мгновенно вывело из ступора. Я подлетела к ванне и закрутила кран. «Выводите детей на улицу, я сама его помою» – наверное, мой голос впервые прозвучал решительно и строго. Нянька метнула злой взгляд в мои глаза и молча вышла в раздевалку.

Я укутала ребенка в полотенце, долго успокаивала, гладила, говорила какие-то ласковые слова. Извела кучу туалетной бумаги и сама измазалась, вытирая его. На кухне мне дали кастрюльку горячей воды и я разбавила ее в тазике, чтобы смыть последние следы «преступления». Мальчик успокоился, и мы вышли на прогулку. Няня не проронила ни слова, но стала сдержаннее после этого случая. Весы наших отношений качнулись. Так мой маленький воспитанник невольно добавил первую основательную гирьку в чашу моего педагогического авторитета. А я даже имени твоего не помню, малыш. Помню только, как все во мне вспыхнуло и как стало больно, когда больно сделали тебе – моему ребенку. И ты, и те, с кем я была и есть рядом сейчас – все вы стали для меня своими детьми. Вот тогда-то я и поняла, что выбрала самую важную профессию – быть двоюродной мамой.

Был у нас в старшей ясельной группе очень симпатичный и очень печальный мальчик Женя. Он всеобщий любимчик – хорошенький, умненький, речь развита лучше, чем у всех сверстников в группе, послушный до покорности. Щечки пухлые, аппетитные. Моя напарница часто шутила: «Ну надо же, прямо хомячок!». И вскоре мальчик на вопрос о том, как его зовут, так и отвечал: «Женя-хомячок». Все с умилением хохотали. Но сам Женя улыбался редко и почти всегда бродил в одиночестве. После ужина он не сводил глаз с двери в раздевалку, которая открывалась каждые пять минут, впуская чью-то маму, папу или бабушку. Дети по очереди прощались и попадали в ласковые родительские объятия. Все, кроме Жени-хомячка. Ох, лучше бы вам не видеть этих глаз.… Хотя нет, лучше бы всем увидеть, ощутить и запомнить ту трепещущую искру надежды, то отчаяние, с которым Женины глаза провожали каждого ребенка, уходящего ДОМОЙ. Когда его папа был в море, мама оставляла Женю в яслях круглосуточно. Его забирали только в среду и пятницу. Очень часто мы оставались одни в темном тихом здании – я, Женя и сторож. Даже мне было жутковато.

Женя плакал очень тихо. Его губки обиженно сжимались, и слезы катились по пухлым щечкам. Глаза как у брошенного щенка. Мне хотелось плакать вместе с ним от жалости к нему и к себе. «Ну почему, почему он не мой!», – с отчаянием думала я, укачивая его на своих коленях, напевая колыбельные песенки своего детства, зацеловывая его грустную симпатичную мордашку. И вот однажды осенью я решила забрать Женю на ночь домой.

Когда моя мама увидела его тоненькую шапочку, голую шейку, рубашонку с оторванной верхней пуговицей, спрятанные от холода в карманы куртки кулачки, она выдохнула – О, господи! – и закрыла лицо руками. Мы вместе поужинали, я выкупала Женечку перед сном, и мы улеглись в постель, захватив с собой книжку со сказками. А моя мама тем временем достала спицы и пряжу. Утром мы проснулись в море-океане. «Паруса» пришлось срочно отправить в стирку, но зато Женю ждали теплые шерстяные варежки и шарфик.

И вот наступила пятница. Сегодня заберут всех! Женя знает это и становится оживленнее, играет с детьми, разговаривает. Его мама приходит позже всех. Ни улыбки, ни вопроса, только сухое «Здравствуйте». «Мама!» – у Женьки распахиваются глаза, душа и сердце, он подлетает к маме и обхватывает за ноги, прижимаясь к ней изо всех сил. В ответ короткое и резкое: «Одевайся. Быстро!». Ни объятия, ни поцелуя. Я обмерла. Но Женя счастлив, он судорожно спешит натянуть на себя прохудившиеся ботинки и курточку, из которой давно вырос, чтобы поскорее уйти ДОМОЙ С МАМОЙ. Новые варежки и шарфик горят на нем яркими фонариками, но мама не замечает. Или делает вид, что не заметила. Она никогда ни о чем не спрашивала.

С тех пор каждый вечер в свою смену я забирала Женю домой. Сумела ли я хоть немного отогреть этого ребенка? Я все время пыталась разглядеть искорку удовольствия или радости в его глазах, но он продолжал жить в своей скорлупке. Женечка принимал ласки, но не отвечал на них. Это единственный ребенок, чью улыбку я не могу вспомнить. Он просто не мог разделить себя – всеми мыслями и чувствами он постоянно был со своей любимой мамой. И берег свою улыбку для нее.

Спасибо, мой мальчик, за то, что ты был в моей жизни. Когда родилась моя старшая племянница, я робко предложила сестре: «А давай назовем ее Женей…». И моя младшая сестренка, которая всегда все делала наперекор и наоборот, чтобы только не быть похожей на меня, неожиданно согласилась: «Может быть. Говорят, мужские имена приносят девочкам счастье». Так в нашей семье появилась своя Женя. Этим летом сестра позвонила из Воскресенска: «Поздравляю, двоюродная бабушка! У нас родился внук!»

Потом были четырехлетки и пятилетки, подготовишки и первоклассники. Случалось всякое. Но сколько бы ни было вопросов и проблем, столько же было уроков и ответов. Иногда ссорились и плакали, но больше удивлялись, хохотали и веселились. В какие только игры не переиграли!

Идет заведующая на работу, а я за кустами сижу. Шепчу тихонько: «Здравствуйте!» Она чуть не вскрикнула от неожиданности:
– Ой, а что случилось?
– Тише, Луиза Николаевна, мы в прятки играем.
– А-а… понятно! 

После свадьбы мой муж рассказал мне, что стоя на своем балконе, часто наблюдал, как я играю с детьми в квадрат или гоняю с мальчишками в футбол на спортивной площадке, которая находилась как раз под его окнами. «Надо же, кто бы мог подумать, что это жена моя будущая скачет!» – смеялся он.

Давно я уже не работаю в детском саду, сейчас мой дом – это школа «Светлячок», в которой учатся дети во всех смыслах особенные. Но вряд ли мне оказалась бы по силам такая особенная работа, если бы я не прошла педагогическую азбуку дошкольного детства.

С детьми бывает сложно, но скучно – никогда! Дети спрашивали меня:
– Марина Анатольевна, а когда Вы будете в две смены работать?
И взрослые спрашивали:
– А у Вас есть ребенок?
– Нет, у меня нет ребенка. Но у меня есть дети. Много. И все свои. Потому что я работаю двоюродной мамой.

Марина Кориневская,
завуч Клайпедской негосударственной
специальной школы «Светлячок»